?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

         «Мгновенно несколько винтовок было на­правлено на него. Раздались выстрелы, В воз­духе блеснули выхваченные из ножен шашки... И человека не стало».
         «Оказалось, что это так называемый «мирной» горец, приехавший вместе с генералом Филипсоном и заскочивший несколько вперед от генеральской свиты. Обезумевшая толпа не рассуждая схватила его и потащила на вожжах в штаб отряда, добравшись до которого он был бы спасен. Но, на грех, он споткнулся, упал — и всему конец!»
«На безумные лица казаков страшно было смотреть. Они наводили ужас».
         «Я побежал дальше и, наконец нагнав роту, пошел с ней как был в расстегнутом парадном мундире и коротких парадных сапожках».
         «Выстрелы впереди раздавались весьма часто...»
         «Между тем дело было так: горцы, под­кравшись к нашему секрету, моментально его изрубили, а затем в числе шестисот всадников понеслись на станицу, охватывая кольцом раз­бегающийся скот, который по тревоге бараба­нов и горнов стал сгоняться своими погонщи­ками. Пока, поймав одного, ловили другого, подоспели горцы и стали рубить поводья, угоняя лошадей; сопротивлявшимся же погон­щикам рубили напрочь головы. Все это проис­ходило на глазах генерала Филипсона, который со всем своим штабом стоял в двадцати шагах перед возводимой плетеной стеною».
«75 человек роты Равича стояли на месте, охраняя пушку. Двадцать горцев, выпалив из ружей, пронеслись из одного ущелья сквозь стадо вперед, в другое ущелье. Весь скот — лошади, волы и коровы — шарахнулся за ни­ми, а остальные 580 горцев— сзади, отстрели­ваясь, поскакали во всю прыть. За ними в по­гоню выскочили казаки — человек восемьдесят из сотни. Они нагнали горцев уже во втором ущелье. Но что они могли сделать против 580?»
         «Пехота, бывшая на работах перед нападе­нием, ушла в укрепление Надеждинское обе­дать. Выскочив по тревоге в одних рубашках, с ложками за голенищами, они побежали пре­следовать горцев, но, конечно, не догнали. Впереди в пыли мелькнули только плоские папахи, похожие на вороньи гнезда. Конный пешему не товарищ».
         «Для того чтобы пересечь путь горцам, мы, пехота, взяли вправо и на страшной высоте, по   крутизне,    надеялись    перерезать   горцам
путь. Страшно устав, оборвав всю обувь, мы часа через два перевалили поперечные горы, но с высоты увидели, что горцы далеко впере­ди. Тут мы остановились, вытащили из болот­ного провала брошенную горцами корову, при­надлежащую нашему батальонному командиру подполковнику Клостерману».
         «Возвратились в станицу: везде уныние, рассказы о разных случаях, бывших в течение этого страшного часа. Вот как  прошло 22 число прекрасного солнечного майского дня».
          «Того же числа в 4 часа Филипсон уехал в Ставрополь. Все пошло своим чередом: ра­боты, пастьба оставшегося после набега горцев скота, хождение в лес и т. д.»
 «Однако меня, видно, сильно продуло в ущелье. На другой день я почувствовал ка­кую-то слабость и отсутствие аппетита, по ни­чего не предпринял, врачу не сообщал, атак промаялся».
         «Прошла неделя, а состояние мое станови­лось все хуже и хуже. Пригласил доктора Родзевича, который прописал мне какую-то мик­стуру и сказал, что у меня была просто лихо­радка, но кто его знает, может, начнется и тиф».
         «Подождем!»
«На другой день не лучше. Лихорадки как будто нет, а силы мои все убывают. Последовал приказ отправить меня в Ставрополь в боль­ницу. Доктор Родзевич явился и сказал, что он меня записал. Надо собираться!»
         «Предстояло ехать верст восемьдесят с ока­зией, то есть при казачьем конвое с пушкой, так как по дороге все еще пошаливали горцы».
          «Меня собрали и, уложив в мою повозку, отправили при первой оказии. При мне был денщик Иван, который ухаживал за мной, как нянька».
         «Спасибо ему! Никогда не забуду!»
«Во время езды мне было легче, но при остановках ужасно нехорошо. Ночевали возле укрепления станицы Каменный Мост. (ст. Исправная называлась Каменномостской) Ночь прошла слава богу. Повезли далее. Все дурно, все хуже и хуже. Аппетита никакого. Тошнота. К вечеру приехали на Кубань в станицу Баталпашинскую».
         «Мне все хуже и хуже. Почти уже ничего не соображаю, живу как в тягостном тумане».
         «После Баталпашинской езда уже одиноч­ная, без конвоя. Оказия кончилась. Не страш­но: река разлилась широко, горцы не нападут. Выехав из упомянутой станицы, я впал в бес­чувствие. Мой бедный Иван вез меня далее, останавливаясь на ночлег в попутных станицах. Не помню, на какой день достигли мы Ставро­поля. Не помню даже, как приняли меня в госпиталь. Смутно помню лишь, как на другой день Иван отправился обратно в отряд, а меня осмотрел дежурный врач, сказав, что нет мне спасения и нужно к вечеру выписать меня в покойницкую, ибо к вечеру я непременно умру».
         «Так бы со мной и поступили, если бы не случившийся тут мой товарищ юнкер Русанов, который буквально вымолил у доктора оста­вить меня в палате до завтра — может быть, я очнусь. Доктор после долгих пререканий согласился. Я остался в палате. В полночь пришел в себя, простонал, но ничего не мог выговорить: от сильного жара потрескался язык  и я   был  не в состоянии произнести ни одного слова. Подошел фельдшер. Я показал ему на свой язык. Мои открытые глаза, движе­ние руки показали фельдшеру, что кризис ми­новал и теперь нужно только поддержать орга­низм, который сильно ослаб».
         «Помазав мне язык кисточкой с разведен­ным медом, фельдшер стал ободрять, успокаи­вать меня. В 10 часов утра пришел доктор и очень удивился, что я жив. Прописавши мне какую-то микстуру, он ушел, причем у меня создалось такое впечатление, что он не совсем доволен тем, что я как бы не подтвердил своей смертью его предсказания».
         ...так сказать,  подорвал   его   авторитет    в глазах низшего больничного персонала...
         «К моей койке стали подходить разные юнкера, бывшие в палате; подошел фельдшер; начались расспросы, разговоры, но я только по­жимал плечами, будучи не в состоянии по­шевелить распухшим, потрескавшимся язы­ком».
         «Через неделю мне стало лучше. Я уже мог произнести несколько невнятных слов».
Тут дедушка   прибавляет   свою   любимую фразу:
         «Так тянулось время...»
«Через месяц появился   аппетит   и   вполне здоровый сон. Я быстро поправлялся».
         На этот раз неосознанная попытка дедушки хоть на несколько дней укрыться от тягот по­ходной жизни, от неприятностей, связанных с подписью акта насчет убитых лошадей, под­кинутого ему жуликоватым интендантом, же­лание освободить свою пленную мысль от принудительных представлений, оказались чуть ли не роковыми: с кавказской лихорадкой — малярией — не шутят. Дедушка чуть не угодил в мертвецкую, откуда вряд ли бы уже выбрался живым. Он чудом вернулся к жизни. И, нахо­дясь между жизнью и смертью, в том ужасном и вместе с тем блаженном состоянии как бы душевной невесомости, он в своем погасающем воображении заново переживал кровавые со­бытия, о которых, уже на старости лет, он так безыскусно и так правдиво поведал в своих записках, нацарапанных плохо разбираемым почерком. Ничтожная песчинка среди великих и малых исторических событий XIX века, он жил общей армейской, ничем не замечатель­ной — временами кровавой, временами без­умно скучной — жизнью, которая, как всякая человеческая жизнь,  всегда, достойна художе-
ственного изображения хотя бы единственно для  того, чтобы потомки имели достоверные свидетельства о жизни своих отцов, дедов и прадедов.
В истории человечества не бывает незначи­тельных событий.
...Отпущенный дедушкой обратно в свою часть, ехал денщик, старый, еще николаевский солдат в бескозырке блином, в шинельке, под­битой ветром, с седыми усами и бакенбардами, из которых высовывался колюче-бритый сол­датский подбородок, ехал среди причерномор­ских степей, в виду предгорий Кавказа, где все еще шумели незамиренные племена, трясясь на попутной фурштадтскои повозке, и время от времени вытирал рукавом слезу, повисшую на усах: он не чаял уже когда-нибудь увидеть своего господина, умирающего в ставрополь­ской больнице..,
         «Не за горами уже было то время,— читаем мы в книге французских историков Лависса и Рамбо «История XIX века»,— когда вели­кий героизм русского народа, проявленный им во время всех войн XIX века, в которых участ­вовала Россия (...и в которых участвовали мои прадед и дед...), должен был сказаться в воору­женной революционной борьбе против своих хищников и своих интервентов...»

>>>Часть 3

Яндекс.Метрика