?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Предки мои, проливая кровь от дельты Дуная, от Добруджи и предгорий Карпат до Батума и Карса, героически сражаясь в Севасто­поле, подобно Петру, давшему России выход в Балтийское море, окончательно закрепили за Россией громадную полосу Причерноморья, навсегда открыв для нее путь в Средиземное море, от которого она до тех пор была отреза­на турками.
Впрочем, если читателю все это неинтерес­но, если его до сих пор не увлекла судьба мо­лоденького кавказского офицера, бессознатель­но совершающего свою более чем скромную, но все же историческую роль русского воина, то лучше бросьте эту книгу, так как вы ничего не найдете в ней особенно любопытного, кроме, быть может, истории женитьбы моего деда, а также участия прадеда в сражениях досто­славного Двенадцатого года и некоторых' моих личных воспоминаний о первой мировой войне, участником которой я был.
 
         «В конце ноября я узнал, что наш полковой командир полковник Чихачев, прибыв из Пяти­горска и направляясь к своему полку, остано­вился в Ставрополе. Я пошел явиться к нему. Он встретил меня приветливо, советуя по­лежать еще в госпитале, но я сказал, что думаю поправиться среди своих боевых товари­щей в полку и потому уже подал рапорт о вы­писке из больницы».
         «Чихачев пожал плечами; редкий случай, когда офицер отказывается несколько лишних недель пролежать в госпитале. Вероятно, у меня вид был очень жалкий, потому что пол­ковник Чихачев, посмотрев на мое пожелтев­шее, исхудавшее лицо, измученное малярией, предложил мне взаймы денег. Я поблагодарил и отказался, сказав, что я не играю, не пью и деньги у меня есть. Вновь пожав плеча­ми и усмехнувшись, Чихачев простился со мной».
         «Хотя день был ясный, но морозный, вдыхать не комнатный, а открытый воздух было приятно. Обратно я пошел уже пешком, почти не чувствуя усталости. Силы мои за­метно восстанавливались. По дороге я зашел в лавку, купив на дорогу чаю, сыру, сахару, суха­риков».
         Дома приятно было рассматривать, раз­ложив на больничной койке, покупки, аккурат­но упакованные лавочником-армянином в гру­бую оберточную бумагу и крепко перевязанные тонким шпагатом. Приятно было извлечь на свет божий небольшой цыбик с латунной за­стежкой, обклеенный бумагой с разноцветными картинками, где в середине в свинцовой обо­лочке хранился душистый китайский чай. Приятно было держать в руках тяжеленную литую сахарную голову, выглядывающую из синей толстой бумаги, как снежная верхушка Эльбруса. Сухарики аппетитно шуршали в па­кете, а красная головка голландского сыра с оранжевым разрезом источала тонкий запах, возбуждавший аппетит. Ямайский ром булькал в толстогорлой черной бутылке, и ярко-желтые лимоны распространяли вокруг свой свежий аромат, тут же смешавшийся с надоевшим за­пахом больничной карболки.
         «Я почувствовал себя после прогулки по городу совершенно здоровым, бодрым и был очень доволен, получив в тот же день разреше­ние выехать в полк, к товарищам, без которых я уже, признаться, соскучился».
Вот как быстро меняется на военной служ­бе настроение!
         «Пообедав с аппетитом (дедушка никогда не упускал случая отметить этот факт) и по­говоривши на сон грядущий с юнкером Руса­новым о том о сем, в последний раз я лег спать на свою надоевшую мне госпитальную койку. Утром, часов в восемь, явился я в кон­тору госпиталя, получил прогоны, пообедал пораньше и, в час дня выехав, прибыл на следу­ющий день в станицу Б., где стал на квартиру, ожидая прихода оказии».
«Через - несколько дней оказия пришла, и я, примостившись на одной казенной полковой подводе, где, кстати сказать, везли деревян­ный ракетный станок, напомнивший мне одну из наших стычек с горцами, когда в толпу черкесов летели, шипя, огненные змеи наших боевых ракет, зажигая плоские крыши саклей, поехал шагом, рассчитывая к вечеру быть во вновь построенной станице Исправной, где стоял 2-й батальон под командованием Войткевича, того самого офицера-зверя, который недавно на моих глазах насмерть забил сапо­гами больного малярией унтер-офицера Голь-берга, о чем я уже упоминал в этой тетрад­ке...»
«Ужасное воспоминание!»
         «К вечеру пришли на место. Хотя было не­приятно-холодно, но это способствовало более скорому ходу конвоя: чтобы согреться».
«Я остановился у офицера Анатолия Ва­сильевича Горбоконя. Это был мой лучший то­варищ, который обрадовался, что я жив. Дол­гий вечер прошел в разговорах с милейшим Горбоконем. Наутро я собрался в дальнейший путь в свое Сторожевое. Горбоконь дал мне своего Бурого, на котором я и поехал, а также послал со мной своего денщика, чтобы потом привести коня обратно».
         Молодцевато сидя в казачьем седле, дедуш­ка ехал то шагом, то рысью, и вокруг него раскрывался знакомый пейзаж с белыми вер­шинами Кавказского хребта, откуда потя­гивало холодком.
         «Прибыв в Сторожевое, я вступил в должность свою батальонного адъютанта. Еще до этого, лежа в госпитале, я прочел в старых номерах «Русского инвалида» о производ­стве меня в подпоручики 27 мая 1858 года, а в декабре по прибытии в полк узнал о сво­ем производстве в поручики 10 ноября».
         «В полку я нашел все благополучно. На­дел новые погоны с тремя звездочками, адъю­тантские аксельбанты и почувствовал себя на­стоящим боевым кавказским офицером. Мне да­ли одну комнату, во флигеле укрепления. Своего Ивана, вместе с Султаном я устроил невдалеке.
Иван, со своей вечной полуобгорелой трубоч­кой-носогрейкой в желтых зубах, очень мне обрадовался, не надеясь уже меня видеть в живых».
         «...сильная сыпь появилась у меня на теле, но доктор и полковой фельдшер сказали, что это ничего: причина тому — слишком ранняя выписка из госпиталя и поездка по холодной погоде. Я просидел безвыходно в комнате ме­сяц, и все прошло».
         «2 февраля по ходатайству Войткевича я был назначен командующим 6-й ротой — за больного капитана Завадского, вскоре умер­шего» .
         «Прибыв к месту стоянки 6-й роты в ста­ницу Исправную, я остановился на квартире по главной улице в угловом доме, у казака из донцов. Кормили меня там за 5 рублей в ме­сяц очень сытно и довольно вкусно».
«Шло   время    незаметно»,— отмечает   де­душка по своему обыкновению.
         «Так как я состоял командиром роты, а в роте больше не было офицеров, то приходилось раз в месяц ходить с двадцатью человеками в караул для охраны Каменного Моста. Там было два орудия. Артиллеристы при них жили постоянно. Стоянка на Каменном Мосту была скучная, однообразная. Появление горцев иногда разнообразило жизнь. Тревога, стрель­ба из орудий — вот и все развлечение, да еще, пожалуй, приход оказии, получение прови­анта».
«В конце марта мне пришлось идти на Ка­менный Мост на смену Русова. Он прислал мне записку с просьбой, чтобы я приехал на его коне, диком горце. Я согласился. Человек Ру­сова привел мне коня, и я спокойно на него сел. Но только что я тронул его, чтобы ехать, как он стал бить задом и становиться на дыбы. По­том в один миг повернулся назад и, брыкаясь и «становясь козлом», помчался в конюшню с низкими дверями. Видя неминуемую смерть т не будучи в состоянии удержать дикого гор­ца, я сбросил стремена и опрокинулся назад. Упал я хорошо,  но у меня отнялись ноги...»
         «...поволокли меня на квартиру, где док­тор тотчас бросил мне кровь, поставил 10 ба­нок, и к вечеру я оправился. В караул пошел другой офицер»,
         «В апреле на Пасху был такой случай: не­сколько человек горцев, все из так называемых абреков, то есть «обрекших себя на смерть», тихомолком проникли через всю нашу линию к Кубани и возле станицы Невинномысской бросились на грабеж хуторян. По поднявшейся тревоге со всех сторон на выстрелы полетели казачьи сотни. Горцы, видя неудачу, пустились наутек, приближаясь к нашей линии. Донские сотни, видя, что горцев немного и что их уже преследуют другие, остановились и стали воз­вращаться домой. Сотня же нашей станицы, приняв горцев, преследовала их не отставая, так как и тем и другим путь был один».
         «Недалеко от станицы горцы, видя, что им не уйти, бросились в соседний лес, в глу­бокую балку вроде ямы, поросшей лесом».
         «Во время перестрелки один казак, осту­пившись, полетел вниз. Горцы заметили его — упавшего, —i бросились к нему и начали рубить его шашками, тем самым совершенно открыв свое присутствие. Наши казаки, видя ужасную гибель своего товарища, озлились, начали стре­лять залпами из всех ружей, которых было у них более пятидесяти».
         «Дело кончилось».

>>>Часть 4

Яндекс.Метрика