Category: армия

Category was added automatically. Read all entries about "армия".

История возникновения ст.Исправной часть 4

«Убитые горцы были: три старика с седыми короткими бородами, один средних лет, а два — совершенные юноши лет по двадцать. Лица их, вымазанные кровью и вывалянные в пыли, со стиснутыми зубами, — кроме окаменевшей зло­бы, ничего не выражали».
         «Все это было неописуемо ужасно, перево­рачивало душу...»
«24 мая я сдал роту прибывшему из России нашему капитану Силину, а сам отправился опять в Сторожевую принять должность полко­вого квартирмейстера от капитана Рубина, еду­щего в Пятигорск. Прибыв в Сторожевую, я за неделю принял должность, после чего Ру­бин уехал, а за ним вскоре и командир полка полковник Чихачев, любивший лечиться на водах»,
         «Забыл еще сказать: в декабре 1858 года праздновали у нас два праздника: полковой и именины Чихачева. Будучи назначен ассистен­том к знамени, я простоял в полной парадной форме, в коротких сапогах в церкви на молеб­ствии, окруженный облаками ладана, блеском священнических облачений, штаб-офицерских эполет, кострами свечей, оглушенный хором на­ших солдатских, горластых певчих».
«После молебна вместе со всеми другими я отправился на обед к Чихачеву. Обед был хо­роший. Все привезено из Ставрополя. Кто иг­рал в картыл тот сел за зеленый столик. А я с Горбоконем, не пившие и не игравшие, сей­час же после обеда отправились домой, где за стаканом  сладкого  чая  провели  весь  вечер».       «Горбоконь ночевал у меня».
Из этой записи опять-таки явствует, что дедушка мой не пил и не играл: среди кавказ­ских офицеров  это  было  большой редкостью.
         «В начале марта 1859 года, будучи уже ротным командиром, поехал я вместе с дру­гими офицерами на блины к Чихачеву. Ехали целой компанией, человек двенадцать. Горбо-коня не было, он в этот день дежурил по ба­тальону. Обед начался в 12 часов, и через два часа встали из-за стола. Кто были любителями выпить или играть в карты, те, как водится, остались, а несколько человек нас — не пью­щих и не игравших — ушли».
         «Распорядившись, я оседлал своего верного Султана и поехал домой, то есть в станицу Исправную. Погода хотя и холодная, но при­ятная. Надышавшись за обедом у Чихачева блинного чада, табачного дыма трубок и па­пирос, я с наслаждением летел во весь опор, слыша, как подковы щелкают по кремнистой дороге, изредка высекая искры. Доехав до пер­вой переправы и оглядевшись кругом, я при­готовил свои пистолеты: луч холодного солнца скользнул по вороненой стали граненых ство­лов. Переправившись вброд через речку, я по­ехал рысью под горою, за которой были аулы горцев, так называемых «мирных». Но не дай бог попасться этим «мирным» в одиночку».
         «Слыша крик, шум в аулах, я пришпорил Султана еще крепче и понесся во весь опор, сжимая в руке пистолет со взведенным курком. Подъехав на версту к Каменному Мосту, я по­придержал Султана, перевел его на шаг, да­вая немного отдохнуть после скачки, а затем снова пустил во весь опор, и за мною во весь опор неслась по небу ущербная луна. К вечеру был уже дома, хотя и порядочно приморил коня. Более часу пришлось его потом вываживать».
«...много всяких случайностей, но всего за 40 лет не припомнишь...»
«...2-й и 3-й батальоны выступили: первый на постройку новой станицы Большой Зеленчукской, а второй для постройки другой станицы, служащей как бы охранением нашей Стороже­вой».
         «Переселенцы (тоже с Дону) прибыли одновременно с батальоном и начали построй­ку.    Были при этом разные перестрелки.  Самая большая случилась 24 числа, когда зеленчукская сотня делала утренний объезд. На нее напало более 600 горцев. Сотня, от­стреливаясь, отошла к станице, где ее под­держал батальон».
         По-видимому, предполагаю я, это было одно из последних боевых действий организо­ванных горцев, так как примерно около этого времени, а именно 13 (1) апреля, наши вой­ска заняли резиденцию вождя горских пле­мен знаменитого Шамиля аул Ведено, из ко­торого Шамиль бежал в свое последнее при­станище — высокогорный аул Гуниб, где 25 августа по старому стилю и был взят в плен.
         «В начале июля прибыл к нам новый ко­мандир полка Петр Васильевич Шафиров из Брестского полка: маленький, толстенький, не­женатый. Вслед затем был получен официаль­ный приказ по армии об отчислении Чихаче­ва. Началась сдача полка».
         «Забыл сказать, что немного ранее этого получилось распоряжение продать вещи и иму­щество умершего капитана Завадского. Аук­цион устроен был на дворе Надеждинского. Я купил тарантас покойного капитана и неко­торую сбрую. Свою же кибитку, о которой упо­минал раньше, я продал. Тарантас оказался совершенно исправным. Я поставил его вместе с полковым обозом...»
         Заканчивалась мучительно долгая, крова­вая война по завоеванию Кавказа, а молодой поручик, мой дедушка, наряду со своими слу­жебными ротными делами не забывал обзаво­диться собственным хозяйством, как бы пред­чувствуя близкий конец холостой жизни, хотя знакомство с будущей супругой еще скрыва­лось в туманном будущем.
А тем временем полковая жизнь, как лю­бил часто упоминать дедушка, «шла своим по­рядком».
         «Получился приказ о переводе князя Руслева и Чиляева в войска города Тифлиса, куда они оба после прощального обеда и отправи­лись».
         «С 600 выбранных солдат в кавказскую армию послан был мой друг поручик Горбо­конь, о котором мне еще придется много раз упоминать. Перед самым своим уходом Горбоконь продал мне своего бурого коня. Таким образом, у меня было уже два коня и таран­тас».
Знал ли дедушка, что когда-то в отдален­ном будущем его внук, маленький мальчик с круглым японским личиком и жесткими черными, коротко остриженными волосами, будет запрягать в опрокинутый стул своих игрушеч­ных лошадок Лимончика и Кудлатку, как бы повторяя небольшой эпизод из жизни своего деда?
«Стал приучать бурого ходить на при­стяжке».
         «Время шло, а с ним приготовления к вы­ступлению. Ждали только прихода резервного кавказского батальона. Сходил я с колонною на каменномостное укрепление, где получил крупу и муку для десятидневного запаса. По приходе назад наши роты стали печь сухари, старую крупу расходовать, а новую сохранять на поход. 12 июля в сильный дождь пришли резервные. 23-го производилась сдача им на­ших позиций. 24 июля в 12 часов мы высту­пили на Каменный Мост».
         «До выхода произошла продажа некоторо­го имущества Чихачева. Я купил его старого толстого верхового коня и шлею — за 10 руб­лей, теперь у меня были тройка и тарантас!»
         «Ехать можно!» — в восторге восклицает дедушка, коего мечта о собственной тройке на­конец осуществилась.
         «Батальон шел впереди, а мы, штабные, ехали позади. (Дедушка на своей тройке!) Пе­реход был небольшой, всего 10 верст. Дело шло к вечеру. Луна освещала дорогу. На Ка­менном Мосту ночевали. Батальон впереди вы­ставил цепь, а мы с экипажами стали под сте­нами укрепления. Ночь прошла тихо. Луна сияла. Утро наступило ясное. В 8 часов по­шли далее. На Каменном Мосту к нам присое­динился 2-й батальон. В станице Кардафской присоединился также и 3-й батальон. Отсюда мы пошли целым полком. Шли с осторожно­стью, выставив сторожевое охранение, до Проч­ного Окопа, где, перейдя реку Кубань, сдали все оружие и далее шли с палочками».
          «Все пошло своим чередом: движение, но­чевки, дневки — все дальше и дальше от Кав­каза. Уже давно скрылись из глаз их снеж­ные вершины, их ущелья, полные опасностей. Прошли Аксай,  подошли к  Мариуполю».
         «Город приморский на берегу Азовского моря, здания каменные. По всему видно, что среди жителей процветает коммерция. Жители в большинстве греки и евреи. Тепло. Погода пока хорошая. За Мариуполем в одном селе нас встретил командир 5-го корпуса генерал-адъютант Безак. На следующий день он назна­чил смотр обоза и лошадей».
         «Я распорядился всю свою тройку, лоша­дей других офицеров, а также лошадей ране­ных вести запряженными в обозные повозки. Несмотря на то, что многие лошади, в том числе и командирские, по закону могли содер­жаться и содержались «на траве» (то есть на своем, а не на казенном довольствии), все же………
 
Роман – газета 1977 №8 (822) «Кладбище в Скулянах» Валентин Катаев.
(В основе его дневники двух офицеров русской армии прошлого века Бачеевы -  капитан Елисей Алексеевич и Генерал Иван Елисеевич)
ОСТАВЬТЕ ПОЖАЛУЙСТА КОММЕНТАРИЙ

История возникновения ст.Исправной часть 3

Предки мои, проливая кровь от дельты Дуная, от Добруджи и предгорий Карпат до Батума и Карса, героически сражаясь в Севасто­поле, подобно Петру, давшему России выход в Балтийское море, окончательно закрепили за Россией громадную полосу Причерноморья, навсегда открыв для нее путь в Средиземное море, от которого она до тех пор была отреза­на турками.
Впрочем, если читателю все это неинтерес­но, если его до сих пор не увлекла судьба мо­лоденького кавказского офицера, бессознатель­но совершающего свою более чем скромную, но все же историческую роль русского воина, то лучше бросьте эту книгу, так как вы ничего не найдете в ней особенно любопытного, кроме, быть может, истории женитьбы моего деда, а также участия прадеда в сражениях досто­славного Двенадцатого года и некоторых' моих личных воспоминаний о первой мировой войне, участником которой я был.
 
         «В конце ноября я узнал, что наш полковой командир полковник Чихачев, прибыв из Пяти­горска и направляясь к своему полку, остано­вился в Ставрополе. Я пошел явиться к нему. Он встретил меня приветливо, советуя по­лежать еще в госпитале, но я сказал, что думаю поправиться среди своих боевых товари­щей в полку и потому уже подал рапорт о вы­писке из больницы».
         «Чихачев пожал плечами; редкий случай, когда офицер отказывается несколько лишних недель пролежать в госпитале. Вероятно, у меня вид был очень жалкий, потому что пол­ковник Чихачев, посмотрев на мое пожелтев­шее, исхудавшее лицо, измученное малярией, предложил мне взаймы денег. Я поблагодарил и отказался, сказав, что я не играю, не пью и деньги у меня есть. Вновь пожав плеча­ми и усмехнувшись, Чихачев простился со мной».
         «Хотя день был ясный, но морозный, вдыхать не комнатный, а открытый воздух было приятно. Обратно я пошел уже пешком, почти не чувствуя усталости. Силы мои за­метно восстанавливались. По дороге я зашел в лавку, купив на дорогу чаю, сыру, сахару, суха­риков».
         Дома приятно было рассматривать, раз­ложив на больничной койке, покупки, аккурат­но упакованные лавочником-армянином в гру­бую оберточную бумагу и крепко перевязанные тонким шпагатом. Приятно было извлечь на свет божий небольшой цыбик с латунной за­стежкой, обклеенный бумагой с разноцветными картинками, где в середине в свинцовой обо­лочке хранился душистый китайский чай. Приятно было держать в руках тяжеленную литую сахарную голову, выглядывающую из синей толстой бумаги, как снежная верхушка Эльбруса. Сухарики аппетитно шуршали в па­кете, а красная головка голландского сыра с оранжевым разрезом источала тонкий запах, возбуждавший аппетит. Ямайский ром булькал в толстогорлой черной бутылке, и ярко-желтые лимоны распространяли вокруг свой свежий аромат, тут же смешавшийся с надоевшим за­пахом больничной карболки.
         «Я почувствовал себя после прогулки по городу совершенно здоровым, бодрым и был очень доволен, получив в тот же день разреше­ние выехать в полк, к товарищам, без которых я уже, признаться, соскучился».
Вот как быстро меняется на военной служ­бе настроение!
         «Пообедав с аппетитом (дедушка никогда не упускал случая отметить этот факт) и по­говоривши на сон грядущий с юнкером Руса­новым о том о сем, в последний раз я лег спать на свою надоевшую мне госпитальную койку. Утром, часов в восемь, явился я в кон­тору госпиталя, получил прогоны, пообедал пораньше и, в час дня выехав, прибыл на следу­ющий день в станицу Б., где стал на квартиру, ожидая прихода оказии».
«Через - несколько дней оказия пришла, и я, примостившись на одной казенной полковой подводе, где, кстати сказать, везли деревян­ный ракетный станок, напомнивший мне одну из наших стычек с горцами, когда в толпу черкесов летели, шипя, огненные змеи наших боевых ракет, зажигая плоские крыши саклей, поехал шагом, рассчитывая к вечеру быть во вновь построенной станице Исправной, где стоял 2-й батальон под командованием Войткевича, того самого офицера-зверя, который недавно на моих глазах насмерть забил сапо­гами больного малярией унтер-офицера Голь-берга, о чем я уже упоминал в этой тетрад­ке...»
«Ужасное воспоминание!»
         «К вечеру пришли на место. Хотя было не­приятно-холодно, но это способствовало более скорому ходу конвоя: чтобы согреться».
«Я остановился у офицера Анатолия Ва­сильевича Горбоконя. Это был мой лучший то­варищ, который обрадовался, что я жив. Дол­гий вечер прошел в разговорах с милейшим Горбоконем. Наутро я собрался в дальнейший путь в свое Сторожевое. Горбоконь дал мне своего Бурого, на котором я и поехал, а также послал со мной своего денщика, чтобы потом привести коня обратно».
         Молодцевато сидя в казачьем седле, дедуш­ка ехал то шагом, то рысью, и вокруг него раскрывался знакомый пейзаж с белыми вер­шинами Кавказского хребта, откуда потя­гивало холодком.
         «Прибыв в Сторожевое, я вступил в должность свою батальонного адъютанта. Еще до этого, лежа в госпитале, я прочел в старых номерах «Русского инвалида» о производ­стве меня в подпоручики 27 мая 1858 года, а в декабре по прибытии в полк узнал о сво­ем производстве в поручики 10 ноября».
         «В полку я нашел все благополучно. На­дел новые погоны с тремя звездочками, адъю­тантские аксельбанты и почувствовал себя на­стоящим боевым кавказским офицером. Мне да­ли одну комнату, во флигеле укрепления. Своего Ивана, вместе с Султаном я устроил невдалеке.
Иван, со своей вечной полуобгорелой трубоч­кой-носогрейкой в желтых зубах, очень мне обрадовался, не надеясь уже меня видеть в живых».
         «...сильная сыпь появилась у меня на теле, но доктор и полковой фельдшер сказали, что это ничего: причина тому — слишком ранняя выписка из госпиталя и поездка по холодной погоде. Я просидел безвыходно в комнате ме­сяц, и все прошло».
         «2 февраля по ходатайству Войткевича я был назначен командующим 6-й ротой — за больного капитана Завадского, вскоре умер­шего» .
         «Прибыв к месту стоянки 6-й роты в ста­ницу Исправную, я остановился на квартире по главной улице в угловом доме, у казака из донцов. Кормили меня там за 5 рублей в ме­сяц очень сытно и довольно вкусно».
«Шло   время    незаметно»,— отмечает   де­душка по своему обыкновению.
         «Так как я состоял командиром роты, а в роте больше не было офицеров, то приходилось раз в месяц ходить с двадцатью человеками в караул для охраны Каменного Моста. Там было два орудия. Артиллеристы при них жили постоянно. Стоянка на Каменном Мосту была скучная, однообразная. Появление горцев иногда разнообразило жизнь. Тревога, стрель­ба из орудий — вот и все развлечение, да еще, пожалуй, приход оказии, получение прови­анта».
«В конце марта мне пришлось идти на Ка­менный Мост на смену Русова. Он прислал мне записку с просьбой, чтобы я приехал на его коне, диком горце. Я согласился. Человек Ру­сова привел мне коня, и я спокойно на него сел. Но только что я тронул его, чтобы ехать, как он стал бить задом и становиться на дыбы. По­том в один миг повернулся назад и, брыкаясь и «становясь козлом», помчался в конюшню с низкими дверями. Видя неминуемую смерть т не будучи в состоянии удержать дикого гор­ца, я сбросил стремена и опрокинулся назад. Упал я хорошо,  но у меня отнялись ноги...»
         «...поволокли меня на квартиру, где док­тор тотчас бросил мне кровь, поставил 10 ба­нок, и к вечеру я оправился. В караул пошел другой офицер»,
         «В апреле на Пасху был такой случай: не­сколько человек горцев, все из так называемых абреков, то есть «обрекших себя на смерть», тихомолком проникли через всю нашу линию к Кубани и возле станицы Невинномысской бросились на грабеж хуторян. По поднявшейся тревоге со всех сторон на выстрелы полетели казачьи сотни. Горцы, видя неудачу, пустились наутек, приближаясь к нашей линии. Донские сотни, видя, что горцев немного и что их уже преследуют другие, остановились и стали воз­вращаться домой. Сотня же нашей станицы, приняв горцев, преследовала их не отставая, так как и тем и другим путь был один».
         «Недалеко от станицы горцы, видя, что им не уйти, бросились в соседний лес, в глу­бокую балку вроде ямы, поросшей лесом».
         «Во время перестрелки один казак, осту­пившись, полетел вниз. Горцы заметили его — упавшего, —i бросились к нему и начали рубить его шашками, тем самым совершенно открыв свое присутствие. Наши казаки, видя ужасную гибель своего товарища, озлились, начали стре­лять залпами из всех ружей, которых было у них более пятидесяти».
         «Дело кончилось».

>>>Часть 4

История возникновения ст.Исправной часть 1



Роман – газета 1977 №8 (822) «Кладбище в Скулянах» Валентин Катаев.
(В основе его дневники двух офицеров русской армии прошлого века Бачеевы -  капитан Елисей Алексеевич и Генерал Иван Елисеевич)
 
……
«Итак, 30 ноября 1857 года движение наше началось до рассвета. Шли молча, спотыкаясь по неровностям местности. С восходом солнца мы вышли на поляну и построились в ротные колонны, выслав вперед с правой стороны за­стрельщиков со штуцерами».
«Сперва выстрелы были нечастые, но даль­ше, когда наши стрелки, поравнявшись с край­ними саклями, стали поджигать их имеющимися в роте скоропалительными трубками, стрельба усилилась, загремели и наши пушки».
Что это за скоропалительные трубки? Я ду­маю, это были картонные пороховые ракеты на палках, которые пускали по горским деревням для того, чтобы поджигать сакли.
«Идя в колонне, повернувшей налево, я ока­зался сбоку левого фланга, на виду леса, где шла перестрелка».
«...привозили раненых, которых, перевязав на скорую руку, клали в лазаретные фургоны с красными крестами...»
«Идя вперед и ведя стрельбу, я вдруг по­чувствовал, как одна пуля ударила в правый каблук моего сапога, так что я как-то невольно дернул ногу вперед и чуть не упал. Через не­сколько минут другая пуля ударила в мой ме­ховой воротник сзади. Я схватился руками за затылок. Видя это, взводный унтер-офицер Сер­дюков, старый, седой николаевский солдат в бескозырке блином, сказал:
—   Видно,   ваше   благородие,   вас   сегодня убьют, недаром ни одна пуля не летит мимо.
—   Ничего,    братец,— бодро   сказал   я,— авось помилует! — А у самого   сердце   так   и сжалось».
«Через несколько минут третья шальная пуля с левой стороны угодила в воротник».
Одна секунда, один шаг вперед — и не было б  ни дедушки, ни бабушки, ни мамы, ни меня самого, ни моего младшего брата Жени в этом чудесном, загадочном, непозна­ваемом мире.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                       
«Видны были горцы, перебегавшие в даль­ний лес по пути нашего следования...»
«1 декабря в 8 часов утра выступили на Кубань и мы. Пришли к вечеру, и тут же нача­лась переправа, длившаяся часа два или три. Было очень холодно, как верно говорит посло­вица— «гнуло в дугу». Наконец переправилась и наша рота. Нам, офицерам, отвели какую-то комнату на почтовой станции. Остальные части разместились тут же невдалеке. Переночевав кое-как на грязном полу, напившись чаю, по­шли в станицу Ивановскую, где назначена была зимовка».

«Станица была мне уже известна по коман­дировке прежним летом произвести какое-то следствие. Тогда я стоял в хате у некой Пухи-нихи, разбитной, веселой казачки».
 
«Приближалась весна. Стало солнышко при­гревать. Черноземная грязь подсыхала, а вме­сте с тем начались стрелковые учения. Собст­венно стрельбы, огня, было не очень много, а так себе, для препровождения времени, чтобы солдатики наши, да и мы, их офицеры, не за­бывали службу. Вместе с тем пошли слухи, что снова пойдем за Кубань, но только на этот раз с другой стороны».
«Это было в конце февраля. А в половине марта получился приказ выступать».
«Было и тепло и холодно. Когда греет сол­нышко — тепло. Когда облачко — холодно. Чем дальше шел я со своей командой, тем делалось теплее. К Пасхе пришли в станицу Лабинскую. Дневка на отдых, а потом опять в дорогу. И так далее».
«Наконец пришли к месту назначения, в станицу Прочный Окоп. Станица на крутом бе­регу реки Кубань, очень укрепленная, имею­щая на валу пушки».
«Мы приготовили хлеб и, дождавшись при­хода своих, сдали им хлеба, а затем я с отря­дом переправился через реку и пошел дальше, но уже с осторожностью. Стоверстный поход с остановками в некоторых вновь построенных станицах ничего дурного не предвещал. Горцы показывались группами не более двух-трех че­ловек и, видя мою вооруженную команду в пятьдесят человек, не нападали, следя лишь только за тем, не отстанет' ли кто-нибудь из наших. Зная привычку горцев нападать на оди­ночек, я строго следил за своей командой».
«Придя в станицу, в которой назначено бы­ло очередное хлебопечение, я обратился с требованием в провиантский магазин, а также к квартировавшей здесь роте Крымского пол­ка за некоторыми вещами. Получив все нуж­ное, мы приготовили хлеб, я сдал его своему полку, а затем пошел далее».
«Через несколько дней я пришел в укреп­ление Надежное — место стоянки нашего 1-го батальона, где должны были строиться укреп­ления для станицы Сторожевой, куда должны были прибыть новые поселенцы с Дона. Линей­ный батальон, тут стоявший, уходил в Пепбабский отряд».
«...занимался печением хлеба. Ничего не поделаешь. На военной службе ни от чего не откажешься...»
«Через неделю пришел наш батальон с по­левым штабом. С 25 апреля начал он приемку казарм и церкви, бывшей в Надежном. Линейцы ушли, оставив сдатчика. Казармы четырех-ротные оказались очень плохи. Канцелярия по­лучше. А офицерские флигеля совсем хороши. Хорош и прочен оказался также дом команди­ра, а также два офицерские флигеля: сбоку од­ного из них и даже позади через крепостную стену оказался довольно хороший, хотя и не­большой фруктовый садик на возвышенном бе­регу реки Большой Зеленчук, через которую был перекинут небольшой мост».

«1 мая пришли поселенцы, казаки с Дону. Поставили их на места, назначенные для ста­ницы, разбили кварталы, наметили колышками улицы, протянули канаты, и пошла постройка хат. Тут же появились маленькие казачата в ситцевых рубашках, босые, в бараньих шапках и сразу начали ловить тарантулов, опуская в ямки длинные нитки с мягкими восковыми ша­риками на концах. Тарантул вцепится в шарик, завязнет, тут его и вытаскивают на свет бо­жий — страшного, черного, лохматого, со злы­ми глазками...»
         «Днем солдаты строили стены из плетней и батареи, а также ходили на прикрытие пасть­бы — по одной роте, с одним орудием на каж­дое пастбище. Опасались набегов горцев».
         «Жители-новоселы под нашей охраной спешно строили себе хаты, а пока что ноче­вали кое-как — в шалашах, времянках или просто под открытым небом».
         «...кроме того, ходили мы на рубку леса — одна рота при орудии и полсотни казаков».
         «21 мая получилось приказание выслать сотню казаков с ракетным станком, конвоиро­вать командующего линией генерала Филипсона, прибывающего к нам для осмотра строя­щейся станицы. Утром рано сотня ушла, сде­лав предварительно объезд кругом, но не заме­тила ничего подозрительного».
         «Секреты — впереди, в ущельях и наверху. Скот донских переселенцев — молодняк — выгнали на пойму за передний фас станицы под прикрытием одной роты штабс-капитана Равича, при одном орудии. Возле квартиры командира полка приготовили почетный караул под моим начальством».
«Я был в парадной форме, в маленьких са­погах. Начальство тоже. Приехал Филипсон, принял почетный караул и отправился в ста­ницу».
         «...сотня вываживала лошадей на фор-штадте...»
«Придя домой, я расстегнул тесноватый па­радный мундир и сидел на кровати, разговари­вая с Поповским»..
         «...и вдруг прозвучало несколько выстре­лов. В ту же минуту казаки, вываживавшие сво­их лошадей на ярко-зеленом лугу, замундшту­чили их и понеслись на выстрелы. Во двор наш влетел денщик Поповского на моем Султане, крича:
— Ваше благородие, беда! Горцы напали, отбили табун и погнали в ущелье!»
«Услышав это, мы с Поповским вскочили, как были незастегнутые, схватив пистолеты и шашки, и побежали в станицу. Шум, гам, фор­мируется команда из партизан1 и посылается вперед. Пробегая станицу, вижу общую карти­ну: бабы-переселенки повсюду плачут о своих коровушках. Человек двадцать тащат на вож­жах какого-то горца в дорванном бешмете, без шапки, с бритой головой. Он бормочет что - то неразборчиво, показывая какую-то измятую записку...»
         «Вдруг он упал на землю».


>>>Часть 2