Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

История возникновения ст.Исправной часть 3

Предки мои, проливая кровь от дельты Дуная, от Добруджи и предгорий Карпат до Батума и Карса, героически сражаясь в Севасто­поле, подобно Петру, давшему России выход в Балтийское море, окончательно закрепили за Россией громадную полосу Причерноморья, навсегда открыв для нее путь в Средиземное море, от которого она до тех пор была отреза­на турками.
Впрочем, если читателю все это неинтерес­но, если его до сих пор не увлекла судьба мо­лоденького кавказского офицера, бессознатель­но совершающего свою более чем скромную, но все же историческую роль русского воина, то лучше бросьте эту книгу, так как вы ничего не найдете в ней особенно любопытного, кроме, быть может, истории женитьбы моего деда, а также участия прадеда в сражениях досто­славного Двенадцатого года и некоторых' моих личных воспоминаний о первой мировой войне, участником которой я был.
 
         «В конце ноября я узнал, что наш полковой командир полковник Чихачев, прибыв из Пяти­горска и направляясь к своему полку, остано­вился в Ставрополе. Я пошел явиться к нему. Он встретил меня приветливо, советуя по­лежать еще в госпитале, но я сказал, что думаю поправиться среди своих боевых товари­щей в полку и потому уже подал рапорт о вы­писке из больницы».
         «Чихачев пожал плечами; редкий случай, когда офицер отказывается несколько лишних недель пролежать в госпитале. Вероятно, у меня вид был очень жалкий, потому что пол­ковник Чихачев, посмотрев на мое пожелтев­шее, исхудавшее лицо, измученное малярией, предложил мне взаймы денег. Я поблагодарил и отказался, сказав, что я не играю, не пью и деньги у меня есть. Вновь пожав плеча­ми и усмехнувшись, Чихачев простился со мной».
         «Хотя день был ясный, но морозный, вдыхать не комнатный, а открытый воздух было приятно. Обратно я пошел уже пешком, почти не чувствуя усталости. Силы мои за­метно восстанавливались. По дороге я зашел в лавку, купив на дорогу чаю, сыру, сахару, суха­риков».
         Дома приятно было рассматривать, раз­ложив на больничной койке, покупки, аккурат­но упакованные лавочником-армянином в гру­бую оберточную бумагу и крепко перевязанные тонким шпагатом. Приятно было извлечь на свет божий небольшой цыбик с латунной за­стежкой, обклеенный бумагой с разноцветными картинками, где в середине в свинцовой обо­лочке хранился душистый китайский чай. Приятно было держать в руках тяжеленную литую сахарную голову, выглядывающую из синей толстой бумаги, как снежная верхушка Эльбруса. Сухарики аппетитно шуршали в па­кете, а красная головка голландского сыра с оранжевым разрезом источала тонкий запах, возбуждавший аппетит. Ямайский ром булькал в толстогорлой черной бутылке, и ярко-желтые лимоны распространяли вокруг свой свежий аромат, тут же смешавшийся с надоевшим за­пахом больничной карболки.
         «Я почувствовал себя после прогулки по городу совершенно здоровым, бодрым и был очень доволен, получив в тот же день разреше­ние выехать в полк, к товарищам, без которых я уже, признаться, соскучился».
Вот как быстро меняется на военной служ­бе настроение!
         «Пообедав с аппетитом (дедушка никогда не упускал случая отметить этот факт) и по­говоривши на сон грядущий с юнкером Руса­новым о том о сем, в последний раз я лег спать на свою надоевшую мне госпитальную койку. Утром, часов в восемь, явился я в кон­тору госпиталя, получил прогоны, пообедал пораньше и, в час дня выехав, прибыл на следу­ющий день в станицу Б., где стал на квартиру, ожидая прихода оказии».
«Через - несколько дней оказия пришла, и я, примостившись на одной казенной полковой подводе, где, кстати сказать, везли деревян­ный ракетный станок, напомнивший мне одну из наших стычек с горцами, когда в толпу черкесов летели, шипя, огненные змеи наших боевых ракет, зажигая плоские крыши саклей, поехал шагом, рассчитывая к вечеру быть во вновь построенной станице Исправной, где стоял 2-й батальон под командованием Войткевича, того самого офицера-зверя, который недавно на моих глазах насмерть забил сапо­гами больного малярией унтер-офицера Голь-берга, о чем я уже упоминал в этой тетрад­ке...»
«Ужасное воспоминание!»
         «К вечеру пришли на место. Хотя было не­приятно-холодно, но это способствовало более скорому ходу конвоя: чтобы согреться».
«Я остановился у офицера Анатолия Ва­сильевича Горбоконя. Это был мой лучший то­варищ, который обрадовался, что я жив. Дол­гий вечер прошел в разговорах с милейшим Горбоконем. Наутро я собрался в дальнейший путь в свое Сторожевое. Горбоконь дал мне своего Бурого, на котором я и поехал, а также послал со мной своего денщика, чтобы потом привести коня обратно».
         Молодцевато сидя в казачьем седле, дедуш­ка ехал то шагом, то рысью, и вокруг него раскрывался знакомый пейзаж с белыми вер­шинами Кавказского хребта, откуда потя­гивало холодком.
         «Прибыв в Сторожевое, я вступил в должность свою батальонного адъютанта. Еще до этого, лежа в госпитале, я прочел в старых номерах «Русского инвалида» о производ­стве меня в подпоручики 27 мая 1858 года, а в декабре по прибытии в полк узнал о сво­ем производстве в поручики 10 ноября».
         «В полку я нашел все благополучно. На­дел новые погоны с тремя звездочками, адъю­тантские аксельбанты и почувствовал себя на­стоящим боевым кавказским офицером. Мне да­ли одну комнату, во флигеле укрепления. Своего Ивана, вместе с Султаном я устроил невдалеке.
Иван, со своей вечной полуобгорелой трубоч­кой-носогрейкой в желтых зубах, очень мне обрадовался, не надеясь уже меня видеть в живых».
         «...сильная сыпь появилась у меня на теле, но доктор и полковой фельдшер сказали, что это ничего: причина тому — слишком ранняя выписка из госпиталя и поездка по холодной погоде. Я просидел безвыходно в комнате ме­сяц, и все прошло».
         «2 февраля по ходатайству Войткевича я был назначен командующим 6-й ротой — за больного капитана Завадского, вскоре умер­шего» .
         «Прибыв к месту стоянки 6-й роты в ста­ницу Исправную, я остановился на квартире по главной улице в угловом доме, у казака из донцов. Кормили меня там за 5 рублей в ме­сяц очень сытно и довольно вкусно».
«Шло   время    незаметно»,— отмечает   де­душка по своему обыкновению.
         «Так как я состоял командиром роты, а в роте больше не было офицеров, то приходилось раз в месяц ходить с двадцатью человеками в караул для охраны Каменного Моста. Там было два орудия. Артиллеристы при них жили постоянно. Стоянка на Каменном Мосту была скучная, однообразная. Появление горцев иногда разнообразило жизнь. Тревога, стрель­ба из орудий — вот и все развлечение, да еще, пожалуй, приход оказии, получение прови­анта».
«В конце марта мне пришлось идти на Ка­менный Мост на смену Русова. Он прислал мне записку с просьбой, чтобы я приехал на его коне, диком горце. Я согласился. Человек Ру­сова привел мне коня, и я спокойно на него сел. Но только что я тронул его, чтобы ехать, как он стал бить задом и становиться на дыбы. По­том в один миг повернулся назад и, брыкаясь и «становясь козлом», помчался в конюшню с низкими дверями. Видя неминуемую смерть т не будучи в состоянии удержать дикого гор­ца, я сбросил стремена и опрокинулся назад. Упал я хорошо,  но у меня отнялись ноги...»
         «...поволокли меня на квартиру, где док­тор тотчас бросил мне кровь, поставил 10 ба­нок, и к вечеру я оправился. В караул пошел другой офицер»,
         «В апреле на Пасху был такой случай: не­сколько человек горцев, все из так называемых абреков, то есть «обрекших себя на смерть», тихомолком проникли через всю нашу линию к Кубани и возле станицы Невинномысской бросились на грабеж хуторян. По поднявшейся тревоге со всех сторон на выстрелы полетели казачьи сотни. Горцы, видя неудачу, пустились наутек, приближаясь к нашей линии. Донские сотни, видя, что горцев немного и что их уже преследуют другие, остановились и стали воз­вращаться домой. Сотня же нашей станицы, приняв горцев, преследовала их не отставая, так как и тем и другим путь был один».
         «Недалеко от станицы горцы, видя, что им не уйти, бросились в соседний лес, в глу­бокую балку вроде ямы, поросшей лесом».
         «Во время перестрелки один казак, осту­пившись, полетел вниз. Горцы заметили его — упавшего, —i бросились к нему и начали рубить его шашками, тем самым совершенно открыв свое присутствие. Наши казаки, видя ужасную гибель своего товарища, озлились, начали стре­лять залпами из всех ружей, которых было у них более пятидесяти».
         «Дело кончилось».

>>>Часть 4

История возникновения ст.Исправной часть 2

         «Мгновенно несколько винтовок было на­правлено на него. Раздались выстрелы, В воз­духе блеснули выхваченные из ножен шашки... И человека не стало».
         «Оказалось, что это так называемый «мирной» горец, приехавший вместе с генералом Филипсоном и заскочивший несколько вперед от генеральской свиты. Обезумевшая толпа не рассуждая схватила его и потащила на вожжах в штаб отряда, добравшись до которого он был бы спасен. Но, на грех, он споткнулся, упал — и всему конец!»
«На безумные лица казаков страшно было смотреть. Они наводили ужас».
         «Я побежал дальше и, наконец нагнав роту, пошел с ней как был в расстегнутом парадном мундире и коротких парадных сапожках».
         «Выстрелы впереди раздавались весьма часто...»
         «Между тем дело было так: горцы, под­кравшись к нашему секрету, моментально его изрубили, а затем в числе шестисот всадников понеслись на станицу, охватывая кольцом раз­бегающийся скот, который по тревоге бараба­нов и горнов стал сгоняться своими погонщи­ками. Пока, поймав одного, ловили другого, подоспели горцы и стали рубить поводья, угоняя лошадей; сопротивлявшимся же погон­щикам рубили напрочь головы. Все это проис­ходило на глазах генерала Филипсона, который со всем своим штабом стоял в двадцати шагах перед возводимой плетеной стеною».
«75 человек роты Равича стояли на месте, охраняя пушку. Двадцать горцев, выпалив из ружей, пронеслись из одного ущелья сквозь стадо вперед, в другое ущелье. Весь скот — лошади, волы и коровы — шарахнулся за ни­ми, а остальные 580 горцев— сзади, отстрели­ваясь, поскакали во всю прыть. За ними в по­гоню выскочили казаки — человек восемьдесят из сотни. Они нагнали горцев уже во втором ущелье. Но что они могли сделать против 580?»
         «Пехота, бывшая на работах перед нападе­нием, ушла в укрепление Надеждинское обе­дать. Выскочив по тревоге в одних рубашках, с ложками за голенищами, они побежали пре­следовать горцев, но, конечно, не догнали. Впереди в пыли мелькнули только плоские папахи, похожие на вороньи гнезда. Конный пешему не товарищ».
         «Для того чтобы пересечь путь горцам, мы, пехота, взяли вправо и на страшной высоте, по   крутизне,    надеялись    перерезать   горцам
путь. Страшно устав, оборвав всю обувь, мы часа через два перевалили поперечные горы, но с высоты увидели, что горцы далеко впере­ди. Тут мы остановились, вытащили из болот­ного провала брошенную горцами корову, при­надлежащую нашему батальонному командиру подполковнику Клостерману».
         «Возвратились в станицу: везде уныние, рассказы о разных случаях, бывших в течение этого страшного часа. Вот как  прошло 22 число прекрасного солнечного майского дня».
          «Того же числа в 4 часа Филипсон уехал в Ставрополь. Все пошло своим чередом: ра­боты, пастьба оставшегося после набега горцев скота, хождение в лес и т. д.»
 «Однако меня, видно, сильно продуло в ущелье. На другой день я почувствовал ка­кую-то слабость и отсутствие аппетита, по ни­чего не предпринял, врачу не сообщал, атак промаялся».
         «Прошла неделя, а состояние мое станови­лось все хуже и хуже. Пригласил доктора Родзевича, который прописал мне какую-то мик­стуру и сказал, что у меня была просто лихо­радка, но кто его знает, может, начнется и тиф».
         «Подождем!»
«На другой день не лучше. Лихорадки как будто нет, а силы мои все убывают. Последовал приказ отправить меня в Ставрополь в боль­ницу. Доктор Родзевич явился и сказал, что он меня записал. Надо собираться!»
         «Предстояло ехать верст восемьдесят с ока­зией, то есть при казачьем конвое с пушкой, так как по дороге все еще пошаливали горцы».
          «Меня собрали и, уложив в мою повозку, отправили при первой оказии. При мне был денщик Иван, который ухаживал за мной, как нянька».
         «Спасибо ему! Никогда не забуду!»
«Во время езды мне было легче, но при остановках ужасно нехорошо. Ночевали возле укрепления станицы Каменный Мост. (ст. Исправная называлась Каменномостской) Ночь прошла слава богу. Повезли далее. Все дурно, все хуже и хуже. Аппетита никакого. Тошнота. К вечеру приехали на Кубань в станицу Баталпашинскую».
         «Мне все хуже и хуже. Почти уже ничего не соображаю, живу как в тягостном тумане».
         «После Баталпашинской езда уже одиноч­ная, без конвоя. Оказия кончилась. Не страш­но: река разлилась широко, горцы не нападут. Выехав из упомянутой станицы, я впал в бес­чувствие. Мой бедный Иван вез меня далее, останавливаясь на ночлег в попутных станицах. Не помню, на какой день достигли мы Ставро­поля. Не помню даже, как приняли меня в госпиталь. Смутно помню лишь, как на другой день Иван отправился обратно в отряд, а меня осмотрел дежурный врач, сказав, что нет мне спасения и нужно к вечеру выписать меня в покойницкую, ибо к вечеру я непременно умру».
         «Так бы со мной и поступили, если бы не случившийся тут мой товарищ юнкер Русанов, который буквально вымолил у доктора оста­вить меня в палате до завтра — может быть, я очнусь. Доктор после долгих пререканий согласился. Я остался в палате. В полночь пришел в себя, простонал, но ничего не мог выговорить: от сильного жара потрескался язык  и я   был  не в состоянии произнести ни одного слова. Подошел фельдшер. Я показал ему на свой язык. Мои открытые глаза, движе­ние руки показали фельдшеру, что кризис ми­новал и теперь нужно только поддержать орга­низм, который сильно ослаб».
         «Помазав мне язык кисточкой с разведен­ным медом, фельдшер стал ободрять, успокаи­вать меня. В 10 часов утра пришел доктор и очень удивился, что я жив. Прописавши мне какую-то микстуру, он ушел, причем у меня создалось такое впечатление, что он не совсем доволен тем, что я как бы не подтвердил своей смертью его предсказания».
         ...так сказать,  подорвал   его   авторитет    в глазах низшего больничного персонала...
         «К моей койке стали подходить разные юнкера, бывшие в палате; подошел фельдшер; начались расспросы, разговоры, но я только по­жимал плечами, будучи не в состоянии по­шевелить распухшим, потрескавшимся язы­ком».
         «Через неделю мне стало лучше. Я уже мог произнести несколько невнятных слов».
Тут дедушка   прибавляет   свою   любимую фразу:
         «Так тянулось время...»
«Через месяц появился   аппетит   и   вполне здоровый сон. Я быстро поправлялся».
         На этот раз неосознанная попытка дедушки хоть на несколько дней укрыться от тягот по­ходной жизни, от неприятностей, связанных с подписью акта насчет убитых лошадей, под­кинутого ему жуликоватым интендантом, же­лание освободить свою пленную мысль от принудительных представлений, оказались чуть ли не роковыми: с кавказской лихорадкой — малярией — не шутят. Дедушка чуть не угодил в мертвецкую, откуда вряд ли бы уже выбрался живым. Он чудом вернулся к жизни. И, нахо­дясь между жизнью и смертью, в том ужасном и вместе с тем блаженном состоянии как бы душевной невесомости, он в своем погасающем воображении заново переживал кровавые со­бытия, о которых, уже на старости лет, он так безыскусно и так правдиво поведал в своих записках, нацарапанных плохо разбираемым почерком. Ничтожная песчинка среди великих и малых исторических событий XIX века, он жил общей армейской, ничем не замечатель­ной — временами кровавой, временами без­умно скучной — жизнью, которая, как всякая человеческая жизнь,  всегда, достойна художе-
ственного изображения хотя бы единственно для  того, чтобы потомки имели достоверные свидетельства о жизни своих отцов, дедов и прадедов.
В истории человечества не бывает незначи­тельных событий.
...Отпущенный дедушкой обратно в свою часть, ехал денщик, старый, еще николаевский солдат в бескозырке блином, в шинельке, под­битой ветром, с седыми усами и бакенбардами, из которых высовывался колюче-бритый сол­датский подбородок, ехал среди причерномор­ских степей, в виду предгорий Кавказа, где все еще шумели незамиренные племена, трясясь на попутной фурштадтскои повозке, и время от времени вытирал рукавом слезу, повисшую на усах: он не чаял уже когда-нибудь увидеть своего господина, умирающего в ставрополь­ской больнице..,
         «Не за горами уже было то время,— читаем мы в книге французских историков Лависса и Рамбо «История XIX века»,— когда вели­кий героизм русского народа, проявленный им во время всех войн XIX века, в которых участ­вовала Россия (...и в которых участвовали мои прадед и дед...), должен был сказаться в воору­женной революционной борьбе против своих хищников и своих интервентов...»

>>>Часть 3